Когда не о чем писать

– Тут у меня, Настя, сидят четыре лучших профессионала: карманник, домушник, медвежатник и липач.

– Липач?

– Липач. Это тот, кто липовые ксивы и липовые денежки рисует.

– А я думала, что советская власть всех, кто липовые денежки рисует, сразу к стенке.

–  Это правильно. Власть рабоче-крестьянская липачей любит не больше  троцкистов. В принципе, троцкист тот же липач, только на политическом  фронте. Советская власть липачей мочит безжалостно. Кроме самых лучших.  Самые лучшие еще послужат делу контроля и Мировой революции. Без липачей  и медвежатников Мировая революция не победит.

– А медвежатники кто такие?

– Это те, которые с медведями работают.

– Дрессировщики.

– Нет. Они с другими медведями работают. Медведь – это сейф. Глянь вон на того расписного. Это Севастьян Иваныч. Медвежатник.

Заглянула Настя в дырочку: сидят на полу четверо, ноги по-турецки крестиком, в карты режутся.

– Это что же, разрешается им в тюрьме в карты играть?

–  Понимаешь, Жар-птица, тюрьма у нас особая. С поблажками. Они – наши  учителя. Они и тебя карманному делу учить будут и квартирному. Для  контроля это нужные ремесла. Тут мы держим самых-самых. Отсюда они  никогда не выйдут. Тех, кто учить не хочет, стреляем. Понемногу, нехотя  они нам свои знания и навыки передают. А насчет карт… Их отнять  невозможно. Пробовал.

Все может Холованов. На любом самолете летать может. С любым парашютом прыгать. Из любого оружия стрелять. А тут вдруг…

– Зайти в камеру и отобрать…

–  Заходим, а карт нет. Обыскиваем камеру. Обыскиваем их. Раздеваем  догола, все перетряхиваем. Карт нет. Камера пустая, спрятать некуда. Но  нет карт. Выходим. Как только засов в двери лязгнет, еще замок не  замкнули, а они снова сидят и играют.

Оглядела Настя камеру еще  раз. Пустая монастырская келья. Пол каменный. Стены несокрушимые. На  окне решетка – прутья толще, чем руки у Холованова. И все. И четверо на  полу. Чувствуют, что на них в дырочку долго и с любопытством смотрят, и  сами на дырочку морды свои масленые развернули. Милые такие хари.  Хитрющие.


– Дракон, я придумала, как контроль улучшить.

– Докладывай.

–  Девочек у нас целый монастырь. И мордочки у всех – загляденье. А что  если после прохождения курса у нас в монастыре, после трех-четырех лет  работы отправлять их в провинции и проталкивать на работу к  ответственным товарищам: секретаршами, телефонистками, машинистками,  библиотекаршами, медсестрами в самые важные правительственные санатории и  лечебницы, проводницами в правительственные поезда и вагоны… Тайн наших  девочки не выдадут: они законы монастырские усвоили. Зато возле каждого  большого начальника будет по нескольку наших девочек. Да так посылать,  чтобы они из разных выпусков были, чтоб друг друга не знали и поставляли  бы информацию о больших начальниках независимо друг от друга, да еще и  друг о друге. Каково?

– Умница ты, Жар-птица, только неужто ты  думаешь, что товарищ Сталин без тебя до этого не додумался и не внедрил  такую систему с 1919 года?


Севастьян-медвежатник  синими картинками расписан. И на щеках, и на шее, и на ушах картинки  завлекательные и надписи романтические. И за ушами. И на ладонях. И на  кончиках пальцев. И под ногтями.

– Здравствуйте, Севастьян Иваныч.

– Здравствуй, коль не шутишь.

– Холованов сказал, что вы меня ремеслу учить будете.

– А чего тут учить? Берешь медведя…

Огромен  подвал. Со всей России сюда когда-то большевики сейфов навезли. Всяких  типов. Ключи у Холованова. Холованов сейфы запер. А у  Севастьяна-медвежатника – только проволочки в руках. Севастьяну –  отпирать.

– Берешь медведя, к примеру этого. Фирма «A.WEBBLEY  & Co, West Bromwich». Британский. Что дальше делаем? Достаем  проволочки. – Прищурился Севастьян на свет, изогнул проволочку и – в  дырочку ее. И еще одну. И еще. Покрутил проволочками. Сейф – щелк.  Повернул Севастьян ручку, сейф и открылся.

– А это германский,  крупповский. Что с ним делаем? Открываем его. Зачем ему закрытому  стоять? А это наш родной путиловский. Здоров. Ой, здоров. А мы его –  трык и готово.

На одни сейфы Севастьян по пять минут тратит, на  другие – десять. Маленький зелененький крутил двадцать минут. А потом  снова легко у него пошло. Некоторые и за минуту открывает. Идет  Севастьян подвалом, только замочки щелкают. Он их все давно знает. И  каждый уже по сто раз открывал. Они ему уже, может, и надоели, как  старому школьному учителю, который на все задачи давно-давно ответы  знает.

– А теперь сама попробуй.

Остаток ночи Настя сейф вскрывала. Пальцы исцарапала, все проволочки гнула так и эдак. А Севастьян рядом сидит, посмеивается.


С  восьми утра у Насти сон. Но как уснешь? Издевается Севастьян. Не хочет  учить. Не хочет и все тут: вот надо так и так. А как? И Холованову:  кого, мол, учиться ко мне шлете? Неспособность. Ей показываешь, а она  ничего не понимает.

А ведь знает каждый – нет плохих учеников и  быть не может. Есть только плохие учителя. И если ученик не понимает  учителя, значит, не развил учитель свои способности так, чтоб всякий его  понимал.

И нет ничего более обидного и унизительного, как восемь  часов у путиловского сейфа простоять, тыча проволоками и гвоздиками в  отверстие. До слез Насте обидно. Это выражение такое: «до слез». Обидно  Насте, но слез она ему не покажет. До слез он ее не доведет. Настю и в  подушку плакать не заставишь. Она только зубами скрипит. Бежать восемь  часов легко, а стоять восемь часов у сейфа, в бессильной ярости царапая  его, – пытка.

А Холованов посмеивается. Однажды показал Холованов  Насте свою слабость: не знает, как найти у Севастьяна карты, теперь  Холованову хочется, чтобы и Настя свою слабость почувствовала.

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.