Когда не о чем писать. О. Шпенглер "Закат Европы"

   В противоположность этой модной группе египетских символов жизни на пороге античной культуры появляется сожжение мертвых —  символ забвения,-- которое распространяется на все внешнее и внутреннее  содержание прошлого. Микенской эпохе было совершенно чуждо сакральное  предпочтение такой формы погребения перед другими, которые обычно  употребляются у первобытных народов. Гробницы царей говорят, скорее, о  предпочтении погребения в земле. Но в гомеровскую эпоху, так же как и в  эпоху Вед, происходит внезапный и внешне необъяснимый скачок от  погребения к сожжению, которое, как это видно из "Илиады", совершалось  со всем пафосом символического акта--торжественного уничтожения,  отрицания исторической длительности.    С этого момента исчезает также пластичность индивидуального  душевного развития. Избегая подлинно исторических мотивов, античная  драма не допускает также темы внутреннего развития, и мы знаем, как  решительно эллинский инстинкт восстает против портрета в изобразительных  искусствах6. До самой императорской эпохи античное искусство знает только один, как бы естественный для него материал — миф.    Идеальные образы греческой пластики тоже мифичны, как  типические биографии во вкусе Плутарха. Ни один великий грек не написал  воспоминаний, которые запечатлели бы перед его духовным взором пережитую  эпоху. Даже Сократ не сказал о своей внутренней жизни ничего  значительного в нашем смысле. Спрашивается: возможно ли было вообще  существование в душе античного человека качеств, которые необходимы для  создания Парсифаля, Гамлета и Вертера? Мы не находим у Платона ни  малейшего сознания развития своего учения. Отдельные его диалоги  являются исключительно формулировками очень различных точек зрения, на  которых он стоял в разные времена. Генетическая связь их никогда не была  предметом его размышления. Единственная поверхностная попытка  самоанализа, почти не принадлежавшая уже античной культуре, находится в  "Бруте" Цицерона. Но уже в начале истории западного духа мы встречаем  образец глубочайшего самонаблюдения — "Новая жизнь" Данте. Однако из  этого следует, как мало античного, то есть чистого "настоящего", носил в  себе Гете, который ничего не забывал. Его сочинения, согласно его  собственным словам, были только отрывками одной великой исповеди.    После разрушения персами Афин под их обломками были  похоронены все произведения раннего искусства, откуда мы теперь вновь  извлекаем их на свет. Нам неизвестно, чтобы кто-нибудь из греков  заинтересовался развалинами Микен или Феста. Читали Гомера, но не  думали, подобно Шлиману, о раскопке троянских холмов. Хотели мифа, а не  истории. Уже в эллинистический период была потеряна часть сочинений  Эсхила и досократовских философов. Но уже Петрарка собирал памятники  древности, монеты, рукописи с благоговением и любовью, свойственными  лишь нашей культуре. Наделенный историческим чутьем, озирающийся на  отдаленные миры, стремящийся к далям-- он первый совершил восхождение на  вершину Альп,-- Петрарка был, в сущности, чужд своему времени. Лишь из  этой связи с проблемой времени развивается психология коллекционера. Понятно, почему этот культ прошлого, стремящийся  сообщить ему нетленность, оставался совершенно незнакомым античному  человеку, в то время как Египет уже в эпоху великого Тутмоса превратился  в один огромный музей традиций и архитектуры.    Один из западных народов, именно немцы, изобрел механические часы, этот  жуткий символ текущего времени. Бой часов, звучащий днем и ночью с  бесчисленных башен Западной Европы, есть, может быть, самое чудовищное  выражение, которое вообще способно дать себе историческое мироощущение7.  Ничего этого не встречается во вневременном античном ландшафте и  городе. В Вавилоне и Египте были изобретены водяные и солнечные часы, но  лишь Платон ввел в Афинах водяные часы, опять-таки перед самым концом  цветущего периода Греции. Еще позднее вошли в употребление солнечные  часы, как несущественный прибор повседневного обихода, нисколько не  изменивший античного мироощущения.    Здесь следует упомянуть еще об одном очень глубоком и ни  разу вполне не оцененном различии, именно различии между античной  математикой и математикой Запада. Античная математическая мысль  воспринимает вещи как они суть, как величины, вневременно, в  чистом настоящем. Результатом этого является Эвклидова геометрия,  математическая статика и предельное достижение античной математики —  учение о конических сечениях. Мы же воспринимаем вещи как они становятся и относятся друг к другу, как функции. Это ведет к динамике, к аналитической геометрии и от нее — к дифференциальному исчислению8.  Современная теория функций является гигантским упорядочением всей этой  массы мыслей. Странен, но психологически строго обоснован факт, что  греческая физика, как статика, в противоположность динамике, не знает  употребления часов и не нуждается в них; в то время как мы считаемся с  тысячными долями секунды, она совершенно отказывается от измерения  времени. Энтелехия Аристотеля есть единственное вневременное — не  историческое — понятие развития, которое дает нам античность.    Итак, наша задача установлена, поскольку жизнь есть осуществление душевно возможного и новое понятие душевно невозможного сообщает  другую точку зрения на вещи. Мы, люди западноевропейской культуры,  точно ограниченного во времени периода от X до XX столетия, представляем  исключение, а не правило. "Всемирная история" есть наш, а не  "общечеловеческий" образ мира. У индийцев и древних не существовало  образа становящегося мира как рода и формы созерцания. И, может быть,  когда угаснет цивилизация Запада, носителями которой мы ныне являемся,  то более не появится уже культура и, стало быть, человеческий тип, для  которого "всемирная история" есть одна из форм и одно из содержаний  космического сознания. 

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.